Техподдержка

Нажмите на изображение, чтобы его изменить

Вход / регистрация

Вход через соц. сети

Новое на сайте

В настоящем труде...
10.01.2018 |  Administrator |  267
В настоящем труде не приводятся самые яркие страницы высказываний А.... Читать больше...
Тут неожиданно обнаружился...
10.01.2018 |  Administrator |  258
Тут неожиданно обнаружился его глубокий интерес к изобразительным искусствам, широта... Читать больше...
В дни, когда тяжелая...
10.01.2018 |  Administrator |  240
В дни, когда тяжелая болезнь заставила А. Пазовского прекратить свою... Читать больше...
Но главное, что...
10.01.2018 |  Administrator |  275
Но главное, что резко выделяло А. Пазовского среди его коллег,... Читать больше...
Отправной пункт его...
10.01.2018 |  Administrator |  252
Отправной пункт его практических позиций — это чисто профессиональная сторона... Читать больше...

Фотогалерея


толя юрут...
толя юрут...
Московская консерватория PDF Печать E-mail
Великие композиторы - Александр Тихонович Гречанинов
01.02.2017 22:22

Близкий друг Николая Рубинштейна и его сподвижник по основанию Московской консерватории, позднее друг Чайковского, Н. Д. Кашкин, в класс которого я поступил, был добрый и милый человек, которого все любили, — и товарищи профессора и ученики. Но он был плохим педагогом, как я теперь понимаю, и не любил этого дела. Так же как и моя первая учительница, он не счел нужным поставить мне руки и сразу дал мне этюды Крамера и Es-дурную сонату Гайдна, бывшие мне совершенно не по силам. Трудности, которые мне представились, я бы не смог преодолеть, если бы не помощь моей belle-sceur и не крайняя моя настойчивость. Три дня, предшествовавшие уроку, я буквально не отходил от рояля, занимаясь от 9 утра до 11 вечера. Урок был сдан Кашкину удовлетворительно. Он и не подозревал, каким мучениям он подверг своего ученика и его репетиторшу на первых же порах. Дальше стало постепенно всё легче и легче. К Рождеству я был переведен с 1-го курса на 2-ой, а весной на 3-ий. Так же успешно пошли у меня дела и по обязательным предметам: сольфеджио и элементарной теории музыки.

 

До чего небрежно занимался Кашкин с учениками можно судить, например, по следующему. Урок у меня с ним был в 9 час. утра. Он приходил в класс с кучей свежих газет и- в то время, как л играл, он ходил взад и вперед и читал газеты. Я видел, что он даже забывал про меня. Грубых ошибок у меня быть не могло, а мелких он не замечал.

 

Не могу понять, как это могло быть, но иногда в консерваторию проникали совершенно бездарные ученики и ученицы. Одна такая, например, была одновременно со мною у Кашкина в классе.

Она его выводила из себя до того, что он начинал бить кулаками о стол и кричать: «у вас на плечах пустой горшок» и т. п. Кончалось это: «Гречанинов, голубчик, покажите умнице, как играть это место», а сам стремительно убегал из класса. Однако, гнев его быстро проходил, он возвращался в класс и, как ни в чем не бывало, продолжал урок. Вспышки же ученики ему прощали за его, в общем, доброе и милое отношение.

В консерваторию я поступил в год смерти Николая Рубинштейна. Он умер в Париже 11-го марта 1881 года, а я поступил в сентябре. После смерти славного основателя консерватории трудно было найти лицо, которое пользовалось бы таким же большим авторитетом, — и художественным и административным. Губерт, а затем К. Альбрехт и Танеев были, собственно говоря, временно исполняющими обязанности директора и только с приходом Сафонова пост директора оказался в твердых и авторитетных руках. Но пока Сафонов принял бразды правления прошло после смерти Рубинштейна более 7 лет.

 

Весной ежегодно консерватория устраивала экзаменационный оперный спектакль. В директорство Альбрехта, под его управлением, была поставлена «Волшебная флейта» Моцарта. Для меня памятен этот спектакль, так как я пел в хоре и в первый раз попал за кулисы Большого Театра. С каким интересом наблюдал я за всем, что происходило в этой новой для меня атмосфере. На репетициях, которые продолжались иногда целые дни, нас, участвующих, кормили вкусными бутербродами и угощали красным вином, разбавленным водой. Декоратор и механик Большого Театра, мастер своего дела Вальц поражал в этом спектакле разными сценическими эффектами, в особенности в сцене с огнем и водой. Подобрались прекрасные голоса, Альбрехт дирижировал с большим увлечением, и спектакль имел громадный успех.

Ученикам юнсерватории, желающим, выдавались контрамарки на квартетные и симфонические концерты. 'Конечно, я всегда был в числе желающих и с первого же года сделался ревностным посетителем всех концертов Императорского Русского Музыкального Общества. Симфоническая музыка, в особенности классическая, была сразу мне понятна, но к камерной я долго должен был привыкать, чтобы оценить всю тонкость стиля этого рода музыки. Инстинктом я понимал, что для моего музыкального развития это самое нужное, но мне часто казалось, что и музыка эта скучная и что играют ее фальшиво. А состав квартета, тогда с Гржимали во главе, был недурной. Я должен был делать усилия, чтобы не заснуть, но видя, что окружающие с большим интересом следят за музыкой и в антрактах оживленно обсуждают только что прослушанное, я понимал, что холодность и равнодушие к этого рода музыке я должен отнести к своей недоразвитости. Еще не дорос я до этой музыки! И мудрено ли, когда до 17 лет я, кроме цыганских романсов и опереточных арий, распеваемых братом, никакой другой музыки не слыхал.

Одновременно со мною в классе Кашкина был Лев Конюс. Его игра в классе доставляла мне всегда большое наслаждение. Он был лет на пять меня моложе, а играл неизмеримо лучше меня. Несмотря на постоянные встречи, дружба между нами не завязалась. В таком возрасте, когда одному 17, а другому 12, это было бы и неестественно. Да вообще и позднее я всегда был одинок. Ни с кем из учеников консерватории я не сошелся близко, между тем как с некоторыми гимназическими товарищами у меня продолжались тесные дружеские отношения долго и после того, как я ушел из гимназии. Объясняю это своей большой застенчивостью: мне всегда казалось, что как музыкант я ни для кого не могу представить никакого интереса. Кроме того, в 17 лет я был начинающим, тогда как молодые люди моего возраста все были уже виртуозами; не заводить же мне было дружбу с детьми.

 

Кроме Льва Конюса, из сделавшихся впоследствии известными артистами, учились за время моего пребывания в консерватории два других брата Конюса: Георгий — композитор и теоретик и Юлий — скрипач; Д. Шор известный педагог, сестры Гнесины, из школы которых вышли многие известные музыканты (Орлов, Оборин и др.), наконец гордость России — Рахманинов и Скрябин.

 

Будучи на третьем курсе мне пришлось выступить на ученическом вечере. Боже мой, что это был за ужас! Я не чувствовал под руками клавиш; руки были в холодном поту, голова в тумане. Можно себе представить, что я сделал из бедного Мендельсона, сонату которого я играл. Это было первое и последнее мое выступление на ученическом вечере. Кашкин больше уже не повторял этого опыта.

Ко времени первых годов моего пребывания в консерватории, дела отца сильно пошатнулись. Чтобы платить в консерваторию, одеваться и пр. нужны были деньги, которых отец, если бы и хотел, не мог уже мне давать. Я искал заработка и к концу первого же года пребывания в консерватории нашел урок. В семействе Т., с которым я был знаком, мне предложили заниматься с 7-ми летним мальчиком, сыном, а отцу, который играл на флейте, аккомпанировать. Какое было счастье получить 20 руб. за первые 10 уроков. Но, увы. Счастье это оказалось непродолжительным. Дело шло к весне. Т. уезжали на лето к себе в имение в Тамбовскую губернию, и я поехал с ними. Приехав, я тотчас начал заниматься с мальчиком. Мать, как это было всегда в Москве, присутствовала на моих уроках. Из вящего усердия вместо двух раз в неделю, как следовало по условию, я стал заниматься с мальчиком каждый день. По необходимости приходилось играть несколько дней подряд один и тот же этюд и одну и ту же пьеску. На третий день мать в присутствии ученика имела безтактность сделать мне замечание:

 

—Послушайте, Александр Тихонович, вчера Женя это играл и третьего дня, — сегодня вы опять заставляете играть то же, — это хоть кому надоест и отобьет охоту заниматься музыкой.

 

На это я объяснил мамаше, что мальчик то же самое проделывал и в Москве, но что она этого не замечала, так как черновую работу эту мальчик выполнял один в наше отсутствие, но что если она находит, что я заниматься не умею, мне ничего другого не остается, как их покинуть, что я и сделал в тот же день. Я пробыл у них всего неделю и вернулся в Москву, к великому огорчению моих домашних.

 

Так неудачно кончилась первая моя, как тогда выражались, «кондиция». В дальнейшем таких неудач с уроками у меня не было. Напротив, меня ценили и любили, как педагога, уроки меня не тяготили и я их имел с каждым годом все больше и больше.

 

Летом я тоже имел всегда уроки. В 1886 и 1887 г.г. я жил в имении Лаухиных в Орловской губернии, где давал уроки мальчику 16 лет. Он был единственным сыном и его очень баловали. Баловали вместе с ним и меня. Всегда у меня была слабая грудь и по совету врача я пил парное молоко. Так для меня госпожа Лау-хина распорядилась доить корову в неположенное время, а именно в 7 час. утра, когда все стадо коров было давно уже в поле. В моем распоряжении была и верховая лошадь, очень смирная, но хитрая: она меня часто норовила вывалить из седла. Для этого она надувалась, когда ее седлали, а немного удалясь от усадьбы, она выпускала воздух и я валился всторону. Со мной она могла проделывать такие штуки, потому что заметила, что я неважный наездник.

 

Следующие три лета я провел в превосходном имении Каретниковых, в Тейкове, Владимирской губернии. Я имел тогда случай познакомиться с широким хлебосольством русского богатого купечества. В летнюю резиденцию Каретниковых, Оболсуново, приезжали часто люди еле знакомые с хозяевами и каждый получал комнату и все необходимое. За обеденный стол садились ежедневно человек 30-40, и какие это были обеды!

 

Ученики и ученицы мои в Тейкове были разбросаны в разных местах большого имения и мне была предоставлена лошадь и шарабан, на котором я разъезжал по урокам, но тут мне была предоставлена лошадь далеко не такая добродушная, как у Лаухиных, но напротив, очень горячая и своенравная. Один раз, возвращаясь домой с уроков, я чуть не погиб. Как-то отцепилась одна возжа и я потерял возможность управлять лошадыа Почувствовав себя свободной, она меня понесла с такой быстротой, что я еле держался за борт шарабана и казалось, что я вот-вот буду выброшен из него. Особенно страшно было на повороте с маленького’ мостика в сторону и потом, когда она была уже на нашем дворе и помчалась прямо в конюшню. Тут я думал: вот мой конец, и если бы ворота конюшни были пониже, так и было бы, но Бог меня спас и я вышел из шарабана жив и невредим.

 

В Московской консерватории я пробыл с 1881 по 1890 г. и за это время самыми большими событиями для меня были во-первых, участие в хоре Русского Муз. Об-ва, когда оно поставило в своем концерте «Св. Елизавету», очень редко исполняемую ораторию Листа, и затем исторические концерты А. Г. Рубинштейна.

 

«Св. Елизавета» исполнялась под управлением Эрдмансдёр-фера, постоянного в то время дирижера симфонических концертов Русского Музыкального Общества. Эрдмансдёрфер казался мне тогда очень большим музыкантом. Его впоследствии заместил Сафонов. Прошло лет 10 и Эрдмансдёрфер был вновь приглашен на один концерт в Москву. Увы, ореол большого музыканта тогда для меня совершенно исчез и я увидел в нем заурядного немецкого капельмейстера-профессионала, который мог занять видное положение и иметь большой успех в Москве только потому, что публика того времени еще мало разбиралась в музыке и плохо отличала выдающееся от посредственного.

 

Задолго до назначения для исполнения «Св. Елизаветы» в симфоническом концерте начались хоровые репетиции. Происходили они по вечерам в консерватории и каждый раз я с восторгом шел на эти репетиции, предвкушая громадное наслаждение, которое я получал, усердно распевая басовую партию в хоре. Когда я позднее познакомился с произведениями Римского-Корсакова и Бородина, я понял тогда, какое большое влияние имела на них музыка этой оратории, в особенности на Бородина.

 

Наступил вечер исполнения. С волнением я шел на эстраду и думал, какой энтузиазм должна возбудить в публике эта гениальная музыка. Но не знаю, чем это объяснить: недостаточно ли проникновенным исполнением Эрдмансдёрфера или неподготовленностью публики к восприятию такого грандиозного сочинения, только успех был не такой ошеломляющий, как я ждал. И мне было очень грустно.

 

Другим событием для меня были исторические концерты Антона Рубинштейна. В деле развития моего музыкального вкуса они сыграли громадную роль. Концертов было 7, и программы их обнимали всех фортепианных композиторов, начиная со старинных итальянцев и французов и кончая Шуманом и Шопеном. Программа каждого концерта исполнялась Рубинштейном первый раз в Петербурге в «воскресенье вечером, на другое утро повторялась для учащихся. Вечером в понедельник он уезжал в Москву и во вторник вечером играл в большом зале Дворянского Собрания для публики, а в среду утром для учащихся в Москве. В тот же вечер уезжал в Петербург, и три дня у него было для подготовки к следующему концерту. Так было на протяжении 7-ми недель: каждый вторник вечером и каждую среду утром я был в зале с нотами в руках и жадно схватывал звуки, льющиеся из-под пальцев гениального артиста. Его интерпретация многих сочинений, в особенности Бетховена и Шуберта, на всю жизнь врезалась в мою память и сделалась идеальным образцом. После Антона Рубинштейна я только Бюловым был захвачен почти в такой же степени, когда тот один раз приезжал в Москву дирижировать и играл на фортепиано. Такого бешеного исполнения скерцо из As-дурной сонаты Бетховена ор. 31, которое он сыграл на bis, мне ни до него, ни после не приходилось слышать.

 

Мое пребывание в Московской консерватории совпало по времени с восходящей все выше и выше звездою Чайковского. Каждая новая его симфония тотчас же входила в программу симфонического концерта. Каждая новая тетрадь его романсов, выпущенная его издателем Юргенсоном, широко распространялась среди москвичей. Мальчиком мне удалось быть на первых представлениях «Евгения Онегина» и «Пиковой дамы». На всю жизнь я сохранил громадное впечатление, какое произвели на меня эти оперы.

 

Оркестр симфонических концертов Русского Музыкального Общества всегда пополнялся учащимися в консерватории скрипачами, виолончелистами и пр. Теоретиков заставляли играть иногда на ударных инструментах в не очень ответственных случаях. Так, однажды, мне была дана партия Glockenspiel в «Моцартиане» Чайковского. Автор сам дирижировал. На генеральной репетиции все прошло благополучно, несмотря на мое волнение. Антракт. Я стою, разговариваю с Кашкиным. Вдруг вижу, к нему подходит Чайковский. Кашкин меня отрекомендовал. Чайковский протягивает руку и, конечно, ради желания сказать мне что-нибудь приятное, что так согласовалось с его характером, говорит:

 

Конечно, на такие партии нужно всегда назначать юных музыкантов: никогда профессионалы не сыграют так хорошо.

 

Я был на седьмом небе, а друзья, смеясь, говорили, что я после этого неделю не мыл руки, пожатой Чайковским.

 

 

 

 







Внимание! При копировании материалов
обязательна ссылка на сайт http://www.musictalent.ru/

© 2012 Музыкальный портал для композиторов и музыкантов, обрезка музыки онлайн