Техподдержка

Нажмите на изображение, чтобы его изменить

Вход / регистрация

Вход через соц. сети

Новое на сайте

В настоящем труде...
10.01.2018 |  Administrator |  267
В настоящем труде не приводятся самые яркие страницы высказываний А.... Читать больше...
Тут неожиданно обнаружился...
10.01.2018 |  Administrator |  258
Тут неожиданно обнаружился его глубокий интерес к изобразительным искусствам, широта... Читать больше...
В дни, когда тяжелая...
10.01.2018 |  Administrator |  240
В дни, когда тяжелая болезнь заставила А. Пазовского прекратить свою... Читать больше...
Но главное, что...
10.01.2018 |  Administrator |  275
Но главное, что резко выделяло А. Пазовского среди его коллег,... Читать больше...
Отправной пункт его...
10.01.2018 |  Administrator |  255
Отправной пункт его практических позиций — это чисто профессиональная сторона... Читать больше...

Фотогалерея


толя юрут...
толя юрут...
Переход на профессорские курсы PDF Печать E-mail
Великие композиторы - Александр Тихонович Гречанинов
02.02.2017 21:20

Пять первых курсов у Кашкина я сделал в 4 года и мне предстоял переходный экзамен на профессорские курсы. Экзамена этого я, к своему стыду и стыду моего учителя, не выдержал, — сказалось тут, наконец, его небрежное отношение к своим занятиям. Себя упрекнуть я ни в чем не мог, так как занимался всегда с большим старанием. На осень мне назначили переэкзаменовку. Все лето Кашкин употребил на то, чтобы подготовить меня к этой переэкзаменовке, и я ее выдержал, но... записали меня не на виртуозную секцию, а на педагогическую, на которой занятия с профессором продолжались всего два года.

Незадолго до того умер один из профессоров фортепьяно и на его место был приглашен молодой преподаватель петербургской консерватории, ученик Брассена, В. И. Сафонов. Экзамен мой был еще до приезда его в Москву. Всех лучших учеников, перешедших на высшие курсы, разобрали себе старые профессора, а на долю Сафонова досталось что было похуже, и я в том числе.

В противоположность Кашкину, Сафонов был необычайно до. бросовестный и внимательный учитель, неутомимо, с увлечением и не считаясь со временем, работавший с учениками.

Способными для игры на фортепиано руками Бог меня не наделил, а музыкальности моей Сафонов не заметил, и потому я для него был не интересен как ученик. Как всегда, я добросовестно занимался, работая иногда часов по 8 в день, а придя на урок, страшно волновался. Желая оправдать перед товарищами свою несовершенную игру, я говорил им, что мало работал дома. Держал Сафонов меня на неинтересных вещах вроде сонат Клементи, Черни и т. п. Как я завидовал товарищам, которые играли Шумана или Шопена.

Порою отношение ко мне Сафонова граничило с жестокостью. Например, играю я ему заданный урок минут 10-12. Ни одного замечания. Кончаю. Он берет с пюпитра ноты, свертывает их в трубочку и, не говоря ни слова, отдает их мне с глазами, выражающими глубокое презрение. Совершенно уничтоженный, я сажусь на свое место и не знаю, что же мне делать: ведь лучше я сыграть не смогу и в следующий урок?

Кончились мои два года занятий с Сафоновым, и к экзамену, в качестве самостоятельной работы, я получил прелюд и фугу Генделя E-dur. Накануне экзамена Сафонов предложил всем своим ученикам проиграть ему то, что мы приготовили самостоятельно. Я сыграл свои Прелюд и Фугу и в первый раз удостоился похвалы Сафонова: — прекрасно проведено голосоведение, со вкусом нюансировано и вообще я вижу, что вы не лишены музыкального дарования, — может быть вам взять специальный курс теории композиции?

Можно себе представить, как это меня обрадовало, тем более, что к этому времени я уже начал испытывать влечение к сочине¬нию. Без конца, бывало, по вечерам я импровизировал за роялем целые симфонии, оперные арии и пр. и пр., а схватить и записать не мог и двух тактов.

На следующий год я стал посещать одновременно курсы С. И. Танеева и А. С. Аренского. С Танеевым я проходил формы сочинений, с Аренским фугу. Контрапункт строгого стиля и свободного я прошел в предыдущие годы отчасти с Ларошем, отчасти с Губертэм. Ларош был большой знаток строгого стиля и увлекательный лектор. С громадным интересом я начал слушать его лекции и упражняться в строгом стиле. Но, увы, недели через три или четыре Ларош прекратил занятия. Он страдал недостатком, которого никак не мог преодолеть — безграничной ленью. Ему скоро надоело ходить на лекции и он так и не возобновил их до конца года и отказался от профессуры в консерватории. Таким образом, потеряв год, я только в следующем сезоне перешел к Губерту и у него очень успешно окончил курс контрапункта. На экзамене, стоя за дверями, я слышал, как мой четырехголосный мотет на латинский текст св. Писания был распет экзаменаторами, среди которых был П. И. Чайковский, приглашенный в качестве ассистента. Я уже тогда знал голоса, и мотет хорошо прозвучал, несмотря на то, что голоса исполнителей красотой не отличались.

У Танеева я начал сочинения 2-х и 4-х тактных мотивов, за¬тем предложений и пр. и пр., что полагается при изучении форм. Одновременно с этим я дома начал самостоятельно сочинять романсы, к чему почувствовал большое влечение. Начать романс было очень легко, но довести его до конца не хватало техники. Однако, мне это однажды удалось. То была «Колыбельная» на слова Лермонтова: «Спи, младенец мой прекрасный». Сочинял я с большим увлечением и особенно был рад, что довел сочинение до конца. Решил показать Танееву. Мне казалось, что песня, которую я с таким жаром и увлечением сочинял, должна понравиться профессору. Каково же было мое разочарование, когда Танеев, быстро прочитав романс (несмотря на обозначение темпа Andante) и сделав лишь кое-какие замечания, касающиеся гар¬монии, сразу перешел к дальнейшим задачам.

Я был совершенно подавлен. Если я не сумел передать того жара, который во мне горел и которым я думал заразить весь мир, значит, — говорил я себе, — во мне нет никакого дарования.

В полном отчаянии я возвращался домой и долгое время потом не мог работать.

Колыбельная эта по выходе в свет очень скоро приобрела большую популярность в России, а затем во всем свете. Когда я впоследствии напомнил Танееву, с которым у нас установились близкие, дружеские отношения, о том, как он меня огорчил тогда, он сознался в своей небрежности. За исключением этого случая уроки с Танеевым всегда были для меня радостными и я много получил от занятий с ним. Про свои занятия с Аренским я сказать этого, к сожалению, не могу.

А. С. Аренский, тотчас по окончании Петербургской консерватории по классу Н. А. Римского-Корсакова, был приглашен преподавателем теории в Московскую консерваторию. Поселишись в Москве, он быстро впитал в себя московские вкусы и приобрел, так сказать, московское музыкальное мировоззрение.

 

На его сочинениях совершенно не было влияния петербургской школы и его учителя Римского-Корсакова. Кумир Москвы Чайковский им овладел всецело, и недаром, когда говорят о школе Чайковского, называют имена Рахманинова и Аренского.

Раньше я был у Аренского в классе гармонии и теперь, по прошествии трех лет, начал с ним изучать фугу. Кроме меня, в классе у него было еще два слушателя, из которых один сделался впоследствии преподавателем консерватории, а другой должен был ее покинуть, будучи уличен в воровстве у одного из учеников сочинения, которое он выдал за свое. У Аренского была слабость к остротам, но все его остроты на мой вкус были весьма плоски. Мои два товарища в угоду профессору хохочут, я же со стыдом за него опускаю глаза. Это, конечно, мелочь, а между тем она создала между нами неприязненные отношения.

Он находил, что у меня нет никакого дара к творчеству, и чтобы я не надеялся окончить курс консерватории и получить диплом по классу композиции. Я возражал, что я не претендую на то, чтобы сделаться композитором, но что я все-таки мог бы быть теоретиком, дирижером или хормейстером. В пример я приводил Альтани, дирижера Большого Театра, которому отсутствие композиторского дарования не помешало окончить консерваторию и сделаться дирижером.

Но то Альтани! — возразил он, подчеркивая глубокую пропасть между дарованием Альтани и моим.

Конечно, раз создалась такая атмосфера, она должна была разразиться катастрофой, что в конце концов и случилось. Однажды работал я над фугой. Прошло несколько уроков и каждый раз Аренский находил что-то неудовлетворительным и заставлял меня переделывать. Сначала я это делал безропотно, отлично понимая важность постепенных улучшений. Но когда-нибудь это должно-же было кончиться, а Аренский все требовал переделывать еще и еще. Я дошел, наконец, до того, что возненавидел и тему и свои разработки и, казалось, что я и музыку-то разлюбил. Пришел на урок. Аренский просмотрел фугу и вдруг, о, ужас, опять находит что-то, что нужно переделать. Я говорю ему, что больше не могу работать над этой фугой, что я получил к ней отвращение и что я прошу его дать мне другую тему. Он продолжал настаивать:

 

«Композитор должен быть всегда хозяином своего вдохновения», говорил он: «и я требую, чтобы вы поработали еще над этой фугой».

Я категорически отказываюсь. Он возвышает голос, я тоже. Мне было тогда уже 23 года, я не мальчишка и не мог позволить, чтобы со мною грубо разговаривали. Спор переходит в сильное раздражение с обеих сторон и доходит до того, что он кричит: «Убирайтесь вон из класса».

Собрав свои тетрадки, с сильным сердцебиением я вышел и отправился прямо в кабинет Сафонова, который был уже тогда директором. Рассказав ему, что произошло, я попросил свои бумаги, объяснив, что выхожу из консерватории. Сафонов пытался было меня отговорить и предлагал свое содействие в деле примирения. Я поблагодарил его, сказав, что это невозможно, и нарисовал ему картину наших отношений с Аренским, при наличии которых мои занятия с ним были бы бесполезны. Сафонов понял и не настаивал.

 

 

 

 







Внимание! При копировании материалов
обязательна ссылка на сайт http://www.musictalent.ru/

© 2012 Музыкальный портал для композиторов и музыкантов, обрезка музыки онлайн