Вход / регистрация

Фотогалерея


толя юрут...
толя юрут...

Новое на сайте

Когда речь заходит...
29.04.2017 |  Administrator |  292
Когда речь заходит о восприятии звучащего музыкального материала слушателем, основной... Читать больше...
Я все же сумел...
29.04.2017 |  Administrator |  276
Я все же сумел сохранить веру в лучшее будущее и... Читать больше...
Мы должны признать...
29.04.2017 |  Administrator |  398
Мы должны признать в произведениях этих музыкальных «новаторов» несомненно важное,... Читать больше...
С течением времени...
29.04.2017 |  Administrator |  364
С течением времени я все меньше и меньше решался исполнять... Читать больше...
Повторяю, что в каждом...
29.04.2017 |  Administrator |  328
Повторяю, что в каждом отдельном случае только чуткость исполнителя может... Читать больше...

Загрузить музыку

На сайте  вы можете добавить свою (авторскую) и не авторскую музыку.

 

Загрузить музыку

Александр Тихонович Гречанинов
Гречанинов Александр Тихонович. Предисловие PDF Печать E-mail
Великие композиторы - Александр Тихонович Гречанинов
30.01.2017 19:06

Немало было и сомнений в собственной душе: настолько ли ты одарен действительно, чтобы иметь успех в жизни как художник-творец? Сколько композиторов появляется на свет Божий чуть не ежедневно, — сегодня они появились, а завтра о них уже забыли. Среди таких я быть не хотел: уж лучше тогда навсегда примириться с ролью педагога и на этом успокоиться. Но... Такие настроения, к счастью, не бывали длительными, — жизнь вне творчества всегда казалась мне лишенной смысла, да и никаких усилий не хватило бы отогнать от себя порывов к творчеству.

 

Шли годы и все более и более я укреплялся в сознании истинности своего призвания и в признании этом начал видеть свой жизненный долг. Жизнь в исполнении этого долга подчас бывала тяжелой, и даже очень, а в другое время столь бесконечно радостной и счастливой, какая не часто выпадает на долю смертных. Вот о различных сторонах этой жизни я и решил написать для друзей моей музыки свои воспоминания.

А. Гречанинов.

 
Решающий момент моей жизни PDF Печать E-mail
Великие композиторы - Александр Тихонович Гречанинов
30.01.2017 19:07

 

Решающий момент моей жизни

Я был в 4-ом классе гимназии, когда брат мой встретился с одной красивой девушкой, полькой, ученицей консерватории, которая стала бывать у нас и своей игрой на фортепиано и красотой окончательно овладела сердцем брата. Его объяснение в любви благосклонно было принято, но родители, как с той, так и с другой стороны не пожелали дать детям своего благословения: во-первых, оба были еще очень юны, а во-вторых, — и это главное,

 

они были разных вероисповеданий. Я брал уроки по фортепиано у возлюбленной брата. Уроки эти, по какому-то странному упущению родителей, не прекращались, и я два раза в неделю ходил к ней. Ну, уж какие это были уроки! Играю я, бывало, заданный урок, а учительница моя, обливаясь горючими слезами, строчит ответ своему возлюбленному. Успехов больших в музыке при таких условиях, конечно, не могло быть, да и у преподавательницы моей не было никакого педагогического опыта. Учила она меня по школе Гюнтена, весьма слабо составленной: почти исключительно скучные упражнения и никакой музыки. Только в конце школы несколько арранжировок банальных русских песен и романсов. До этих песен я со своей учительницей не дошел, но в них-то только и была моя услада. Забегая вперед, я скоро их усвоил и играл «для себя».

 

Влюбленные мучились довольно долгое время, однако, в кон-це-концов, они победили. Увидав непреодолимое влечение детей друг к другу, родители должны были уступить и поженить влюбленную парочку. Молодые поселились в нашем доме.

От своей невестки я впервые узнал, что жили-были на свете великие музыканты: Гайдн, Моцарт, Бетховен и др., подарившие миру замечательную музыку, о которой в нашем кругу не имелось и понятия; узнал, что существуют специальные школы, называемые консерваториями, где эта музыка преподается. Тогда я начал приходить к убеждению, что лучше, может быть, расстаться с гимназией, где, как окончательно выяснилось, иностранные языки мне не даются, и что лучше, следуя своему влечению к музыке, посвятить ей свою жизнь.
Задумав это, я приложил все усилия, не спал ночей, чтоб только сдать трудные экзамены четвертого класса гимназии. Всеми правдами и неправдами (признаюсь, extempolare по греческому языку я списал у соседей) все экзамены благополучно сдал. Старался так потому, что окончание 4-х классов гимназии освобождало учащихся в консерватории от занятий научными предметами. Обязательным было только посещение лекций по истории литературы и культуры. Таким образом можно было все время посвятить музыке.
Лето 1881 г. я готовлюсь к экзамену в консерваторию, усердно занимаясь на фортепиано. Невестка мне помогает. Проэкт поступления в консерваторию держится от родителей в секрете из опасения, что одобрения он не получит.
Наступило, наконец, 1-ое сентября, и я в своем гимназическом мундирчике отправился в этот таинственный храм музыки, именуемый консерваторией. Волновался ужасно и сыграл один из приготовленных мною легоньких этюдов Лемуана далеко не блестяще. Испытали мой слух, признали меня достаточно способным к музыке и записали в класс фортепиано к Н. Д. Кашкину. С неменьшим волнением я возвращался с экзамена домой: как будет принято дерзкое мое решение? Когда я объявил, что бросаю гимназию и поступаю в консерваторию, отец и слышать не хотел.
Как, вместо того, чтобы быть доктором, ты хочешь на задний стол к музыкантам?
Отец знал только музыкантов, играющих на свадьбах, к которым относился не с очень большим уважением, а о других и не слыхал. Как ни уговаривали его невестка и старший сын, как ни старалась убедить мать, — что, видно, уж ничего не поделаешь с мальчиком, такова его судьба, — отец согласия своего не дал.
Принят я был в консерваторию полустипендиатом, что обозначало, что мне нужно было внести за полугодие 50 руб., и эти 50 руб. мать должна была извлечь из своей потаенной кубышки. А образовалась эта кубышка так: у нас была корова, которая давала так много молока, что его хватало и для дома и для продажи остатка соседям. Как я тогда был благодарен корове, давшей мне возможность поступить в консерваторию!
Был перешит старый костюм брата на мой рост. Облачившись в него, я посмотрел на себя в зеркало, и мне было немного смешно и неловко видеть себя «в штатском».
‘Когда я явился в гимназию, чтобы взять свои бумаги, директор Басов, узнав, что я поступаю в консерваторию, был со мною как-то особенно ласков. Он любил музыку и почти всегда присутствовал на хоровых занятиях, подпевая басом. Должно быть, он заметил мои музыкальные способности на этих спевках и благословил на новый избранный мною путь. Ободренный его сочувствием, я уходил из гимназии с легким сердцем, простив ей все свои страдания из-за неудач с древними и новыми языками. К Басову же навсегда у меня осталось нежное чувство благодарности.
 
Московская консерватория PDF Печать E-mail
Великие композиторы - Александр Тихонович Гречанинов
01.02.2017 22:22

Близкий друг Николая Рубинштейна и его сподвижник по основанию Московской консерватории, позднее друг Чайковского, Н. Д. Кашкин, в класс которого я поступил, был добрый и милый человек, которого все любили, — и товарищи профессора и ученики. Но он был плохим педагогом, как я теперь понимаю, и не любил этого дела. Так же как и моя первая учительница, он не счел нужным поставить мне руки и сразу дал мне этюды Крамера и Es-дурную сонату Гайдна, бывшие мне совершенно не по силам. Трудности, которые мне представились, я бы не смог преодолеть, если бы не помощь моей belle-sceur и не крайняя моя настойчивость. Три дня, предшествовавшие уроку, я буквально не отходил от рояля, занимаясь от 9 утра до 11 вечера. Урок был сдан Кашкину удовлетворительно. Он и не подозревал, каким мучениям он подверг своего ученика и его репетиторшу на первых же порах. Дальше стало постепенно всё легче и легче. К Рождеству я был переведен с 1-го курса на 2-ой, а весной на 3-ий. Так же успешно пошли у меня дела и по обязательным предметам: сольфеджио и элементарной теории музыки.

 

До чего небрежно занимался Кашкин с учениками можно судить, например, по следующему. Урок у меня с ним был в 9 час. утра. Он приходил в класс с кучей свежих газет и- в то время, как л играл, он ходил взад и вперед и читал газеты. Я видел, что он даже забывал про меня. Грубых ошибок у меня быть не могло, а мелких он не замечал.

 

Не могу понять, как это могло быть, но иногда в консерваторию проникали совершенно бездарные ученики и ученицы. Одна такая, например, была одновременно со мною у Кашкина в классе.

Она его выводила из себя до того, что он начинал бить кулаками о стол и кричать: «у вас на плечах пустой горшок» и т. п. Кончалось это: «Гречанинов, голубчик, покажите умнице, как играть это место», а сам стремительно убегал из класса. Однако, гнев его быстро проходил, он возвращался в класс и, как ни в чем не бывало, продолжал урок. Вспышки же ученики ему прощали за его, в общем, доброе и милое отношение.

В консерваторию я поступил в год смерти Николая Рубинштейна. Он умер в Париже 11-го марта 1881 года, а я поступил в сентябре. После смерти славного основателя консерватории трудно было найти лицо, которое пользовалось бы таким же большим авторитетом, — и художественным и административным. Губерт, а затем К. Альбрехт и Танеев были, собственно говоря, временно исполняющими обязанности директора и только с приходом Сафонова пост директора оказался в твердых и авторитетных руках. Но пока Сафонов принял бразды правления прошло после смерти Рубинштейна более 7 лет.

 

Весной ежегодно консерватория устраивала экзаменационный оперный спектакль. В директорство Альбрехта, под его управлением, была поставлена «Волшебная флейта» Моцарта. Для меня памятен этот спектакль, так как я пел в хоре и в первый раз попал за кулисы Большого Театра. С каким интересом наблюдал я за всем, что происходило в этой новой для меня атмосфере. На репетициях, которые продолжались иногда целые дни, нас, участвующих, кормили вкусными бутербродами и угощали красным вином, разбавленным водой. Декоратор и механик Большого Театра, мастер своего дела Вальц поражал в этом спектакле разными сценическими эффектами, в особенности в сцене с огнем и водой. Подобрались прекрасные голоса, Альбрехт дирижировал с большим увлечением, и спектакль имел громадный успех.

Ученикам юнсерватории, желающим, выдавались контрамарки на квартетные и симфонические концерты. 'Конечно, я всегда был в числе желающих и с первого же года сделался ревностным посетителем всех концертов Императорского Русского Музыкального Общества. Симфоническая музыка, в особенности классическая, была сразу мне понятна, но к камерной я долго должен был привыкать, чтобы оценить всю тонкость стиля этого рода музыки. Инстинктом я понимал, что для моего музыкального развития это самое нужное, но мне часто казалось, что и музыка эта скучная и что играют ее фальшиво. А состав квартета, тогда с Гржимали во главе, был недурной. Я должен был делать усилия, чтобы не заснуть, но видя, что окружающие с большим интересом следят за музыкой и в антрактах оживленно обсуждают только что прослушанное, я понимал, что холодность и равнодушие к этого рода музыке я должен отнести к своей недоразвитости. Еще не дорос я до этой музыки! И мудрено ли, когда до 17 лет я, кроме цыганских романсов и опереточных арий, распеваемых братом, никакой другой музыки не слыхал.

Одновременно со мною в классе Кашкина был Лев Конюс. Его игра в классе доставляла мне всегда большое наслаждение. Он был лет на пять меня моложе, а играл неизмеримо лучше меня. Несмотря на постоянные встречи, дружба между нами не завязалась. В таком возрасте, когда одному 17, а другому 12, это было бы и неестественно. Да вообще и позднее я всегда был одинок. Ни с кем из учеников консерватории я не сошелся близко, между тем как с некоторыми гимназическими товарищами у меня продолжались тесные дружеские отношения долго и после того, как я ушел из гимназии. Объясняю это своей большой застенчивостью: мне всегда казалось, что как музыкант я ни для кого не могу представить никакого интереса. Кроме того, в 17 лет я был начинающим, тогда как молодые люди моего возраста все были уже виртуозами; не заводить же мне было дружбу с детьми.

 

Кроме Льва Конюса, из сделавшихся впоследствии известными артистами, учились за время моего пребывания в консерватории два других брата Конюса: Георгий — композитор и теоретик и Юлий — скрипач; Д. Шор известный педагог, сестры Гнесины, из школы которых вышли многие известные музыканты (Орлов, Оборин и др.), наконец гордость России — Рахманинов и Скрябин.

 

Будучи на третьем курсе мне пришлось выступить на ученическом вечере. Боже мой, что это был за ужас! Я не чувствовал под руками клавиш; руки были в холодном поту, голова в тумане. Можно себе представить, что я сделал из бедного Мендельсона, сонату которого я играл. Это было первое и последнее мое выступление на ученическом вечере. Кашкин больше уже не повторял этого опыта.

Ко времени первых годов моего пребывания в консерватории, дела отца сильно пошатнулись. Чтобы платить в консерваторию, одеваться и пр. нужны были деньги, которых отец, если бы и хотел, не мог уже мне давать. Я искал заработка и к концу первого же года пребывания в консерватории нашел урок. В семействе Т., с которым я был знаком, мне предложили заниматься с 7-ми летним мальчиком, сыном, а отцу, который играл на флейте, аккомпанировать. Какое было счастье получить 20 руб. за первые 10 уроков. Но, увы. Счастье это оказалось непродолжительным. Дело шло к весне. Т. уезжали на лето к себе в имение в Тамбовскую губернию, и я поехал с ними. Приехав, я тотчас начал заниматься с мальчиком. Мать, как это было всегда в Москве, присутствовала на моих уроках. Из вящего усердия вместо двух раз в неделю, как следовало по условию, я стал заниматься с мальчиком каждый день. По необходимости приходилось играть несколько дней подряд один и тот же этюд и одну и ту же пьеску. На третий день мать в присутствии ученика имела безтактность сделать мне замечание:

 

—Послушайте, Александр Тихонович, вчера Женя это играл и третьего дня, — сегодня вы опять заставляете играть то же, — это хоть кому надоест и отобьет охоту заниматься музыкой.

 

На это я объяснил мамаше, что мальчик то же самое проделывал и в Москве, но что она этого не замечала, так как черновую работу эту мальчик выполнял один в наше отсутствие, но что если она находит, что я заниматься не умею, мне ничего другого не остается, как их покинуть, что я и сделал в тот же день. Я пробыл у них всего неделю и вернулся в Москву, к великому огорчению моих домашних.

 

Так неудачно кончилась первая моя, как тогда выражались, «кондиция». В дальнейшем таких неудач с уроками у меня не было. Напротив, меня ценили и любили, как педагога, уроки меня не тяготили и я их имел с каждым годом все больше и больше.

 

Летом я тоже имел всегда уроки. В 1886 и 1887 г.г. я жил в имении Лаухиных в Орловской губернии, где давал уроки мальчику 16 лет. Он был единственным сыном и его очень баловали. Баловали вместе с ним и меня. Всегда у меня была слабая грудь и по совету врача я пил парное молоко. Так для меня госпожа Лау-хина распорядилась доить корову в неположенное время, а именно в 7 час. утра, когда все стадо коров было давно уже в поле. В моем распоряжении была и верховая лошадь, очень смирная, но хитрая: она меня часто норовила вывалить из седла. Для этого она надувалась, когда ее седлали, а немного удалясь от усадьбы, она выпускала воздух и я валился всторону. Со мной она могла проделывать такие штуки, потому что заметила, что я неважный наездник.

 

Следующие три лета я провел в превосходном имении Каретниковых, в Тейкове, Владимирской губернии. Я имел тогда случай познакомиться с широким хлебосольством русского богатого купечества. В летнюю резиденцию Каретниковых, Оболсуново, приезжали часто люди еле знакомые с хозяевами и каждый получал комнату и все необходимое. За обеденный стол садились ежедневно человек 30-40, и какие это были обеды!

 

Ученики и ученицы мои в Тейкове были разбросаны в разных местах большого имения и мне была предоставлена лошадь и шарабан, на котором я разъезжал по урокам, но тут мне была предоставлена лошадь далеко не такая добродушная, как у Лаухиных, но напротив, очень горячая и своенравная. Один раз, возвращаясь домой с уроков, я чуть не погиб. Как-то отцепилась одна возжа и я потерял возможность управлять лошадыа Почувствовав себя свободной, она меня понесла с такой быстротой, что я еле держался за борт шарабана и казалось, что я вот-вот буду выброшен из него. Особенно страшно было на повороте с маленького’ мостика в сторону и потом, когда она была уже на нашем дворе и помчалась прямо в конюшню. Тут я думал: вот мой конец, и если бы ворота конюшни были пониже, так и было бы, но Бог меня спас и я вышел из шарабана жив и невредим.

 

В Московской консерватории я пробыл с 1881 по 1890 г. и за это время самыми большими событиями для меня были во-первых, участие в хоре Русского Муз. Об-ва, когда оно поставило в своем концерте «Св. Елизавету», очень редко исполняемую ораторию Листа, и затем исторические концерты А. Г. Рубинштейна.

 

«Св. Елизавета» исполнялась под управлением Эрдмансдёр-фера, постоянного в то время дирижера симфонических концертов Русского Музыкального Общества. Эрдмансдёрфер казался мне тогда очень большим музыкантом. Его впоследствии заместил Сафонов. Прошло лет 10 и Эрдмансдёрфер был вновь приглашен на один концерт в Москву. Увы, ореол большого музыканта тогда для меня совершенно исчез и я увидел в нем заурядного немецкого капельмейстера-профессионала, который мог занять видное положение и иметь большой успех в Москве только потому, что публика того времени еще мало разбиралась в музыке и плохо отличала выдающееся от посредственного.

 

Задолго до назначения для исполнения «Св. Елизаветы» в симфоническом концерте начались хоровые репетиции. Происходили они по вечерам в консерватории и каждый раз я с восторгом шел на эти репетиции, предвкушая громадное наслаждение, которое я получал, усердно распевая басовую партию в хоре. Когда я позднее познакомился с произведениями Римского-Корсакова и Бородина, я понял тогда, какое большое влияние имела на них музыка этой оратории, в особенности на Бородина.

 

Наступил вечер исполнения. С волнением я шел на эстраду и думал, какой энтузиазм должна возбудить в публике эта гениальная музыка. Но не знаю, чем это объяснить: недостаточно ли проникновенным исполнением Эрдмансдёрфера или неподготовленностью публики к восприятию такого грандиозного сочинения, только успех был не такой ошеломляющий, как я ждал. И мне было очень грустно.

 

Другим событием для меня были исторические концерты Антона Рубинштейна. В деле развития моего музыкального вкуса они сыграли громадную роль. Концертов было 7, и программы их обнимали всех фортепианных композиторов, начиная со старинных итальянцев и французов и кончая Шуманом и Шопеном. Программа каждого концерта исполнялась Рубинштейном первый раз в Петербурге в «воскресенье вечером, на другое утро повторялась для учащихся. Вечером в понедельник он уезжал в Москву и во вторник вечером играл в большом зале Дворянского Собрания для публики, а в среду утром для учащихся в Москве. В тот же вечер уезжал в Петербург, и три дня у него было для подготовки к следующему концерту. Так было на протяжении 7-ми недель: каждый вторник вечером и каждую среду утром я был в зале с нотами в руках и жадно схватывал звуки, льющиеся из-под пальцев гениального артиста. Его интерпретация многих сочинений, в особенности Бетховена и Шуберта, на всю жизнь врезалась в мою память и сделалась идеальным образцом. После Антона Рубинштейна я только Бюловым был захвачен почти в такой же степени, когда тот один раз приезжал в Москву дирижировать и играл на фортепиано. Такого бешеного исполнения скерцо из As-дурной сонаты Бетховена ор. 31, которое он сыграл на bis, мне ни до него, ни после не приходилось слышать.

 

Мое пребывание в Московской консерватории совпало по времени с восходящей все выше и выше звездою Чайковского. Каждая новая его симфония тотчас же входила в программу симфонического концерта. Каждая новая тетрадь его романсов, выпущенная его издателем Юргенсоном, широко распространялась среди москвичей. Мальчиком мне удалось быть на первых представлениях «Евгения Онегина» и «Пиковой дамы». На всю жизнь я сохранил громадное впечатление, какое произвели на меня эти оперы.

 

Оркестр симфонических концертов Русского Музыкального Общества всегда пополнялся учащимися в консерватории скрипачами, виолончелистами и пр. Теоретиков заставляли играть иногда на ударных инструментах в не очень ответственных случаях. Так, однажды, мне была дана партия Glockenspiel в «Моцартиане» Чайковского. Автор сам дирижировал. На генеральной репетиции все прошло благополучно, несмотря на мое волнение. Антракт. Я стою, разговариваю с Кашкиным. Вдруг вижу, к нему подходит Чайковский. Кашкин меня отрекомендовал. Чайковский протягивает руку и, конечно, ради желания сказать мне что-нибудь приятное, что так согласовалось с его характером, говорит:

 

Конечно, на такие партии нужно всегда назначать юных музыкантов: никогда профессионалы не сыграют так хорошо.

 

Я был на седьмом небе, а друзья, смеясь, говорили, что я после этого неделю не мыл руки, пожатой Чайковским.

 

 
Переход на профессорские курсы PDF Печать E-mail
Великие композиторы - Александр Тихонович Гречанинов
02.02.2017 21:20

Пять первых курсов у Кашкина я сделал в 4 года и мне предстоял переходный экзамен на профессорские курсы. Экзамена этого я, к своему стыду и стыду моего учителя, не выдержал, — сказалось тут, наконец, его небрежное отношение к своим занятиям. Себя упрекнуть я ни в чем не мог, так как занимался всегда с большим старанием. На осень мне назначили переэкзаменовку. Все лето Кашкин употребил на то, чтобы подготовить меня к этой переэкзаменовке, и я ее выдержал, но... записали меня не на виртуозную секцию, а на педагогическую, на которой занятия с профессором продолжались всего два года.

Незадолго до того умер один из профессоров фортепьяно и на его место был приглашен молодой преподаватель петербургской консерватории, ученик Брассена, В. И. Сафонов. Экзамен мой был еще до приезда его в Москву. Всех лучших учеников, перешедших на высшие курсы, разобрали себе старые профессора, а на долю Сафонова досталось что было похуже, и я в том числе.

В противоположность Кашкину, Сафонов был необычайно до. бросовестный и внимательный учитель, неутомимо, с увлечением и не считаясь со временем, работавший с учениками.

Способными для игры на фортепиано руками Бог меня не наделил, а музыкальности моей Сафонов не заметил, и потому я для него был не интересен как ученик. Как всегда, я добросовестно занимался, работая иногда часов по 8 в день, а придя на урок, страшно волновался. Желая оправдать перед товарищами свою несовершенную игру, я говорил им, что мало работал дома. Держал Сафонов меня на неинтересных вещах вроде сонат Клементи, Черни и т. п. Как я завидовал товарищам, которые играли Шумана или Шопена.

Порою отношение ко мне Сафонова граничило с жестокостью. Например, играю я ему заданный урок минут 10-12. Ни одного замечания. Кончаю. Он берет с пюпитра ноты, свертывает их в трубочку и, не говоря ни слова, отдает их мне с глазами, выражающими глубокое презрение. Совершенно уничтоженный, я сажусь на свое место и не знаю, что же мне делать: ведь лучше я сыграть не смогу и в следующий урок?

Кончились мои два года занятий с Сафоновым, и к экзамену, в качестве самостоятельной работы, я получил прелюд и фугу Генделя E-dur. Накануне экзамена Сафонов предложил всем своим ученикам проиграть ему то, что мы приготовили самостоятельно. Я сыграл свои Прелюд и Фугу и в первый раз удостоился похвалы Сафонова: — прекрасно проведено голосоведение, со вкусом нюансировано и вообще я вижу, что вы не лишены музыкального дарования, — может быть вам взять специальный курс теории композиции?

Можно себе представить, как это меня обрадовало, тем более, что к этому времени я уже начал испытывать влечение к сочине¬нию. Без конца, бывало, по вечерам я импровизировал за роялем целые симфонии, оперные арии и пр. и пр., а схватить и записать не мог и двух тактов.

На следующий год я стал посещать одновременно курсы С. И. Танеева и А. С. Аренского. С Танеевым я проходил формы сочинений, с Аренским фугу. Контрапункт строгого стиля и свободного я прошел в предыдущие годы отчасти с Ларошем, отчасти с Губертэм. Ларош был большой знаток строгого стиля и увлекательный лектор. С громадным интересом я начал слушать его лекции и упражняться в строгом стиле. Но, увы, недели через три или четыре Ларош прекратил занятия. Он страдал недостатком, которого никак не мог преодолеть — безграничной ленью. Ему скоро надоело ходить на лекции и он так и не возобновил их до конца года и отказался от профессуры в консерватории. Таким образом, потеряв год, я только в следующем сезоне перешел к Губерту и у него очень успешно окончил курс контрапункта. На экзамене, стоя за дверями, я слышал, как мой четырехголосный мотет на латинский текст св. Писания был распет экзаменаторами, среди которых был П. И. Чайковский, приглашенный в качестве ассистента. Я уже тогда знал голоса, и мотет хорошо прозвучал, несмотря на то, что голоса исполнителей красотой не отличались.

У Танеева я начал сочинения 2-х и 4-х тактных мотивов, за¬тем предложений и пр. и пр., что полагается при изучении форм. Одновременно с этим я дома начал самостоятельно сочинять романсы, к чему почувствовал большое влечение. Начать романс было очень легко, но довести его до конца не хватало техники. Однако, мне это однажды удалось. То была «Колыбельная» на слова Лермонтова: «Спи, младенец мой прекрасный». Сочинял я с большим увлечением и особенно был рад, что довел сочинение до конца. Решил показать Танееву. Мне казалось, что песня, которую я с таким жаром и увлечением сочинял, должна понравиться профессору. Каково же было мое разочарование, когда Танеев, быстро прочитав романс (несмотря на обозначение темпа Andante) и сделав лишь кое-какие замечания, касающиеся гар¬монии, сразу перешел к дальнейшим задачам.

Я был совершенно подавлен. Если я не сумел передать того жара, который во мне горел и которым я думал заразить весь мир, значит, — говорил я себе, — во мне нет никакого дарования.

В полном отчаянии я возвращался домой и долгое время потом не мог работать.

Колыбельная эта по выходе в свет очень скоро приобрела большую популярность в России, а затем во всем свете. Когда я впоследствии напомнил Танееву, с которым у нас установились близкие, дружеские отношения, о том, как он меня огорчил тогда, он сознался в своей небрежности. За исключением этого случая уроки с Танеевым всегда были для меня радостными и я много получил от занятий с ним. Про свои занятия с Аренским я сказать этого, к сожалению, не могу.

А. С. Аренский, тотчас по окончании Петербургской консерватории по классу Н. А. Римского-Корсакова, был приглашен преподавателем теории в Московскую консерваторию. Поселишись в Москве, он быстро впитал в себя московские вкусы и приобрел, так сказать, московское музыкальное мировоззрение.

 

На его сочинениях совершенно не было влияния петербургской школы и его учителя Римского-Корсакова. Кумир Москвы Чайковский им овладел всецело, и недаром, когда говорят о школе Чайковского, называют имена Рахманинова и Аренского.

Раньше я был у Аренского в классе гармонии и теперь, по прошествии трех лет, начал с ним изучать фугу. Кроме меня, в классе у него было еще два слушателя, из которых один сделался впоследствии преподавателем консерватории, а другой должен был ее покинуть, будучи уличен в воровстве у одного из учеников сочинения, которое он выдал за свое. У Аренского была слабость к остротам, но все его остроты на мой вкус были весьма плоски. Мои два товарища в угоду профессору хохочут, я же со стыдом за него опускаю глаза. Это, конечно, мелочь, а между тем она создала между нами неприязненные отношения.

Он находил, что у меня нет никакого дара к творчеству, и чтобы я не надеялся окончить курс консерватории и получить диплом по классу композиции. Я возражал, что я не претендую на то, чтобы сделаться композитором, но что я все-таки мог бы быть теоретиком, дирижером или хормейстером. В пример я приводил Альтани, дирижера Большого Театра, которому отсутствие композиторского дарования не помешало окончить консерваторию и сделаться дирижером.

Но то Альтани! — возразил он, подчеркивая глубокую пропасть между дарованием Альтани и моим.

Конечно, раз создалась такая атмосфера, она должна была разразиться катастрофой, что в конце концов и случилось. Однажды работал я над фугой. Прошло несколько уроков и каждый раз Аренский находил что-то неудовлетворительным и заставлял меня переделывать. Сначала я это делал безропотно, отлично понимая важность постепенных улучшений. Но когда-нибудь это должно-же было кончиться, а Аренский все требовал переделывать еще и еще. Я дошел, наконец, до того, что возненавидел и тему и свои разработки и, казалось, что я и музыку-то разлюбил. Пришел на урок. Аренский просмотрел фугу и вдруг, о, ужас, опять находит что-то, что нужно переделать. Я говорю ему, что больше не могу работать над этой фугой, что я получил к ней отвращение и что я прошу его дать мне другую тему. Он продолжал настаивать:

 

«Композитор должен быть всегда хозяином своего вдохновения», говорил он: «и я требую, чтобы вы поработали еще над этой фугой».

Я категорически отказываюсь. Он возвышает голос, я тоже. Мне было тогда уже 23 года, я не мальчишка и не мог позволить, чтобы со мною грубо разговаривали. Спор переходит в сильное раздражение с обеих сторон и доходит до того, что он кричит: «Убирайтесь вон из класса».

Собрав свои тетрадки, с сильным сердцебиением я вышел и отправился прямо в кабинет Сафонова, который был уже тогда директором. Рассказав ему, что произошло, я попросил свои бумаги, объяснив, что выхожу из консерватории. Сафонов пытался было меня отговорить и предлагал свое содействие в деле примирения. Я поблагодарил его, сказав, что это невозможно, и нарисовал ему картину наших отношений с Аренским, при наличии которых мои занятия с ним были бы бесполезны. Сафонов понял и не настаивал.

 

 
Между двумя консерваториями. Первые напечатанные произведения PDF Печать E-mail
Великие композиторы - Александр Тихонович Гречанинов
03.02.2017 19:30

История с Аренским произошла в конце января 1890 года. Я попробовал заниматься фугой с одним профессором филармонического училища, но занятия эти меня не удовлетворяли. Учитель не внушал мне уважения и я чувствовал, что мне нужно что-то другое. Тогда пришла мне мысль: не поехать ли в Петербургскую консерваторию»? Навел справки, кто там преподает теорию музыки и, когда узнал, что одним из профессоров состоит Н. А. Римский-Корсаков, решил осенью ехать в Петербург, а пока воспользоваться свободой и напечатать свои романсы. (Московская консерватория запрещала ученикам печатать их произведения). Это были: лермонтовская «Колыбельная», на которую Танеев не обратил внимания, «Я видел смерть» на слова Пушкина и «Тебе одной», имени автора текста не помню. «Тебе одной» я решил посвятить Н. Н. Фигнеру, талантливому тенору, артисту императорских театров, кумиру публики. Чтобы напечатать посвящение, я хотел показать Фигнеру романс и спросить его разрешения на посвящение, но конечно, по наивности, расчитывал, что вот я покажу романс ему, он будет в восторге, споет его и сразу мое имя загремит. В Москву Фигнер приезжал из Петербурга в качестве гастролера и останавливался в Брюсовском переулке в одном богатом особняке. Медея Фигнер тогда была с ним и выступала в опере, пожалуй, с неменьшим успехом, чем ее супруг.

 

Телефонов в то время не было, письмом я не хотел утруждать знаменитого певца и боялся, что еще, пожалуй, не ответит, и пошел к нему без всякого предупреждения. Позвонил. Открыл лакей.

 

Подождите, я спрошу. Как ваша фамилия?

 

Что говорило тогда имя Гречанинова? Пустой звук. Лакей ушел, оставив меня на улице, и вернулся с ответом, что сегодня принять не могут, приходите тогда-то. Пришел в другой раз. Меня впустили и заставили ждать в гостиной минут десять, — вероятно, для пущей важности. Наконец, в дверях появилось Его Превосходительство в халате, с чисто выбритой физиономией и милостиво протянуло мне руку.

 

Чем могу служить?

 

Я рассказал в чем дело и скромно попросил разрешения показать ему романс. Как всегда в таких случаях, волнуясь, без всякого подъема и может быть с ошибками, проигрываю и напеваю свою мелодию. Кончил.

 

Недурно. Благодарю вас. Пришлите, когда будет напечатано. Я спою.

 

Романс по выходе в свет был ему передан, но... он его никогда не пел. А право, он был недурен, во вкусе популярных тогда эффектных романсов Кюи и Чайковского.

 

Хлопоты по изданию романсов взял на себя один мой знакомый, владелец маленького музыкального и нотного магазина на Тверской, Гилькнер. Боже мой, какое сладостное волнение охватило меня, когда впервые принесли мне корректурные оттиски. Исправив ошибки, при чем пропущено их было довольно изрядное количество, я сделал гордую надпись «печатать можно» и расписался. Дожидаться второй корректуры у меня не хватало терпения. И вот дней через десять я увидел на выставке в окне магазина Гилькнера свои романсы с довольно красивой цветной обложкой. Само собою разумеется, что это была «собственность автора».

 

Издание первых моих романсов, конечно, не сделало меня богатым: ни одного экземпляра продано не было. Впоследствии я уничтожил из них два: «Я видел смерть» и «Тебе одной», а «Колыбельная» вошла в 1-ый опус моих песен издания М. П. Беляева.

 

Чтобы покончить с периодом пребывания моего в Московской консерватории, расскажу еще об одном случае, причинившем мне большое огорчение.

 

Хорошо зная стиль церковных песнопений и овладев уже техникой письма для голосов, я написал для смешанного хора «Херувимскую» и отдал ее некоему А. Ф. Макарову, с дочерьми которого я занимался по фортепиано, для передачи знакомому ему регенту.

 

Спустя некоторое время Макаров сказал мне, что в будущее воскресенье «Херувимская» моя будет исполнена за ранней обедней в Архангельском Кремлевском соборе. С волнением ждал я этого воскресенья. Ранняя обедня начинается в 6 часов утра. Я жил далеко от Кремля, а потому встать нужно было в 5 часов. Было темно, когда я вышел из дома. Звонили к ранней обедне. На улицах изредка попадались богомольцы да сонные ночные извозчики, порожняком возвращавшиеся на свои постоялые дворы. По утреннему морозцу один, с душевным волнением, шагал я по пустынным улицам. Никому из домашних и даже никому из друзей я не сказал про то, что было для меня немалым событием, боясь, а вдруг «Херувимская» моя не будет звучать так хорошо, как мне представлялось. Пришел в церковь к началу обедни. Стою и жду. Вот дьякон прочитал Евангелие, вот проходят сугубая и другие эктинии, вот сейчас, сейчас зазвучит моя музыка. Волнение так понятно: ведь никогда я еще не слыхал ничего из написанного мною. Начинается «Херувимская», но что это такое? Что то не то. Увы, я слышу, что это «Херувимская» Бортнянского. Можно себе представить мое разочарование.

 

Оставаться в церкви я больше, конечно, не мог и пошел домой с тяжелым раздумьем: стоит-ли мне мечтать о композиторской карьере? Не заделаться-ли просто заурядным учителем музыки? «На задний стол к музыкантам», вспоминались мне тогда слова отца.

 

Однако время стирает следы отчаяния, неудачи забываются, и я вновь отдаюсь непреодолимой жажде творчества. О «Херувимской» я забыл и даже не предпринял никаких шагов, чтобы вернуть рукопись. Придут новые вдохновения, будут другие «Херувимские».

 
Петербургская консерватория PDF Печать E-mail
Великие композиторы - Александр Тихонович Гречанинов
06.02.2017 16:19

Лето 1890 г. я был в последний раз у Каретниковых. В конце августа вернулся в Москву, чтобы собрать свои вещи и ехать в Петербург. Ехать мне предстояло с сестрой, с которой я занимался по фортепиано и которая, если-бы осталась в Москве, без меня не могла бы продолжать свои занятия музыкой, так как родители уже не могли тогда платить за уроки.

 

Денег скопил только-только, чтобы заплатить за дорогу и месяца на полтора жизни вдвоем. Внести плату за учение в консерваторию я не смог бы, но мне говорили, что в Петербургской консерватории много стипендий, и что я могу на нее расчитывать. Ехать было рискованно, но мне ничего другого не оставалось.

 

Приехали мы с сестрой в Петербург ранним утром, оставили на вокзале свои пожитки на хранение, пошли искать комнату и очень скоро нашли ее.

 

1-го сентября я отправился на приемный экзамен в консерваторию, имея в руках письмо от В. И. Сафонова к Н. А. Римскому-Корсакову и в папке свои работы, между которыми были и напечатанные три романса.

 

Когда я вошел в зал, где происходили приемные экзамены, я сразу узнал Н. А. Римского-Корсакова, находящегося среди других экзаменаторов. Высокого роста, худощавый, с козлиной бородкой, он походил на героя будущей своей оперы, «Кащея Бессмертного». Прочитав письмо, он ласково поговорил со мною и затем мне предложил показать свои работы. Когда выяснилось, что экзамен по фуге у меня еще не сдан, мне предложили сейчас же его держать, но я попросил, чтобы мне отложили его до Рождества, так как я еще не чувствовал себя достаточно для этого подготовленным. Тогда было решено, что экзамен по фуге будет за мной, а Римский-Корсаков все-таки берет меня в свой класс композиции и инструментовки. Одновременно по фуге я буду заниматься с проф. Иогансеном. Заботливо справившись о моем материальном положении и узнав, что средств никаких у меня нет, Римский-Корсаков записал меня на стипендию Русского Музыкального Общества. Какое счастье!

Я поступил в Петербургскую консерваторию, когда директором был Антон Григорьевич Рубинштейн. Консерватория помещалась тогда на Театральной улице, сзади Александринского театра. Старое здание, совершенно неприспособленное для такого большого учебного заведения, как консерватория, еле вмещало в себя все классы, а потому велись переговоры о том, чтобы перевести ее в здание Большого театра, что потом, уже после моего окончания и произошло. 1890-91 учебный сезон был последним годом директорства Антона Григорьевича, О, с каким благоговением я уступал ему дорогу, если случалось встречаться с ним в темных коридорах консерватории. В 1891 году он ушел, а через три года, в 1894 г. его не стало. Однажды представлялся случай, когда он мог бы познакомиться с одной моей классной работой, но судьбе неугодно было доставить мне эту радость. Как обязательный предмет я посещал хоровой класс, находившийся под руководством Черни. Сочинив хор на слова Сурикова «В зареве огнистом», я попросил Черни, чтобы он его попробовал в классе. Он согласился. Я расписал голоса. Приношу свое детище в класс и отдаю профессору. Пропели Палестрину, что-то из Мендельсона, и затем Черни раздает голоса моего хора, и начинается проба. Я, как всегда, в басах. Слышу, что выходит совсем недурно. Радостно волнуюсь: в первый раз я слышу свое хоровое сочинение. Пропели благополучно до конца — «Повторим еще раз». Вдруг открывается дверь и входит Рубинштейн. Я весь внутренне затрепетал и от страха, и от счастья, что вот сейчас мое сочинение услышит обожаемый Антон Григорьевич и, может быть, ему понравится, может быть, одобрит и похвалит. Но... к своему великому огорчению, вижу, что Черни, как будто испугавшись, что он занимается какими-то пустяками вместо дела, обращается к Рубинштейну с предложением прослушать Мендельсона, которого мы перед тем исполняли. Я весь похолодел от разочарования.

Рубинштейн с Черни удалились. Собрал я свои голоса и с чувством горькой обиды на судьбу отправился домой.

 

В классе Римского-Корсакова были со мною еще двое: Н. И. Казанли, офицер, занимавшийся раньше с Балакиревым, и некий Ш., даровитый молодой человек, но весьма легкомысленного характера. Римскому-Корсакову был всегда неприятен этот Ш. своим поверхностным отношением к занятиям и каким-то пошловатым оттенком его сочинений. Некоторое время он его терпел, а потом посоветовал ему перейти к какому-нибудь другому профессору, что тот и сделал, записавшись в класс Н. Ф. Соловьева, автора оперы «Корделия» и др. Впоследствии этот Ш. сделался довольно известным дирижером на юге России.

 

Нас осталось двое с Казанли. Не знаю, чем объяснить, но выходило так, что Римский-Корсаков всегда подолгу занимался с Казанли и очень мало времени отдавал просмотру моих работ. То ли, что у меня он не находил крупных ошибок, то ли, что сочинения мои ему казались настолько неинтересными, что ему скучно было на них останавливаться, но факт тот, что с Казанли он подолгу сидел над выработкой какого-нибудь небольшого куска его сочинения, а на мою долю выпадали крохи. Я ревновал и спрашивал себя, почему это так происходит? Искал объяснения и иногда мне казалось, что я знаю причину: это моя чрезмерная искренность и откровенность. Римский-Корсаков после уроков часто беседовал с нами на разные темы. Однажды разговор коснулся любимых композиторов. Про себя он говорил, что в молодые годы страстно увлекался Листом и Берлиозом и старательно изучал их, но самым близким его душе был всегда Глинка. Следы влияния Глинки на его творчество и чувствуются очень, особенно в первых его сочинениях. Я открылся, что обожаю Чайковского. Это было вначале моих занятий с Римским-Корсаковым, вскоре после приезда моего из Москвы, где Чайковский был всеобщим кумиром. В Петербурге же царила так называемая «Могучая кучка» — Балакирев, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков и Кюи. Между Петербургом и Москвою всегда был антагонизм. Только спустя некоторое время я это понял, а до того с какой-то наивностью провинциала я не мог даже и предположить иного отношения к Чайковскому чем то, которое было в Москве. А в Петербурге думали иначе и мне это нужно было, во-первых, знать, а во-вторых, понять, что и великие люди не лишены бывают таких не очень высоких человеческих чувств, как ревность, зависть и даже недоброжелательство по отношению к своим собратьям по искусству. У Римского-Корсакова таких чувств, может быть, и не было, но мне, во всяком случае, сознаться Римскому-Корсакову в своей влюбленности в Чайковского не следовало бы по тактическим соображениям. Может быть, это-то и было причиной некоторого холодка ко мне моего учителя. Но холодок этот впоследствии совершенно растаял, и отношения наши постепенно приняли дружеский и впоследствии почти товарищеский характер. В обращении со всеми он был необычайно прост и занятия наши проходили в непринужденной, а часто и в веселой атмосфере.

 

Приношу я ему однажды какую-ту работу. Он кое-что поправил, сделал некоторые замечания и в общем похвалил.

 

Мне очень приятно, — сказал я, — что вы одобрили мое сочинение, но должен сознаться, что меня самого оно не очень удовлетворяет.

 

Почему?

 

Да что-то оно очень уж напоминает Бородина.

 

Эх, — возразил он, — не бойтесь, если ваше сочинение на что-то похоже, бойтесь, когда оно ни н& что не похоже.

 

Такие остроты нередко отпускались им, возбуждая искренний смех, и тут мне не приходилось опускать взор от стыда, как это бывало когда-то в классе бывшего моего профессора в Московской консерватории.

 

С сестрой мы жили в одной комнате и тратили очень мало денег, но они все же очень быстро приходили к концу. Я всячески стремился приобрести уроки по фортепиано или теории, но они не находились. Положение мое уже начало меня сильно без-покоить, как вдруг неожиданно, как это всегда бывает, я получаю помощь откуда совершенно нельзя было ожидать. В хоровом классе я познакохмился с одним евреем, по фамилии Цимбал — гобоистом. Маленького роста, милый, живой и добродушный, — он привлек мои симпатии. Мы жили рядом и, возвращаясь всегда вместе домой, могли ближе узнать друг друга. Он знал, что меня тяготило, но что же может сделать для меня такой же, как я бедняк? Однако, он то именно меня и выручил. Он достал мне урок, да какой! В Петербурге издавна существовала известная сапожная фирма Целибеевых, и вот у них то и достал мне урок Цимбал.

 

Вы будете иметь трех учеников, — сказал он мне, — и вам будут хорошо платить, но только — не удивляйтесь: вы должны приехать для переговоров во фраке и цилиндре (!), хотя это и будет днем. Не рассуждайте, а делайте так, как я вам говорю.

 

Фрак у меня был, а цилиндр я купил чуть не на последние гроши, которые у меня были, и отправился на Троицкую улицу, где жили Целибеевы. Когда я снял в передней пальто и взглянул на себя в зеркало, я чуть не рассмеялся вслух при лакее; но Цимбал, очевидно, хорошо знал тогдашнюю среду петербургского купечества: я сразу получил прекрасный урок, вполне обеспечивавший мое существование с сестрой. Моими учениками оказались две девочки средних способностей и маленький брат их, весьма одаренный, с которым заниматься мне было очень приятно.

 

Очутившись первый раз в жизни в чужом городе, мы с сестрой начали страшно тосковать и с нетерпением ждали рождественских каникул, чтобы поехать в Москву. У меня появилась бессонница, от которой на протяжении двух месяцев никакими средствами я не мог избавиться. Я знал, что вылечить ее может только перемена места. И действительно: сдав благополучно экзамены по фуге и вернувшись к родному очагу, я в первую же ночь великолепно выспался.

 

Счастливым я почувствовал себя в Москве не потому только, что я приехал в родной свой город, — перед Рождеством наступал день, когда я должен был встретиться с той, которая должна была сделаться спутницей моей жизни и которую я не видел целый год. А не видел я ее целый год, потому что чувства наши с ней были... на испытании. Отец Веры Ивановны, моей невесты, И. Ф. Рерберг, инженер, строитель и потом директор Нижегородской железной дороги, считал за “mesalliance” брак его дочери с человеком не той среды, какой он был сам, и не соглашался на наш союз. На мольбы и слезы дочери он пошел, наконец, на компромисс. Он предложил ей расстаться со мной на год: не видаться и не переписываться, надеясь, что за год любовь ее ко мне остынет. Она согласилась и написала мне об этом. Я сошел с ума, получив ее письмо, не мог никого видеть, ушел из дома и поселился в гостинице, чтобы мне ничто не мешало отдаться своему горю и написать ей последнее письмо перед разлукой. Это случилось в рождественские дни, когда я переживал страдания, какие переживал Вертер. Но все же пули в грудь себе не пустил, потому что верил в чувство Веры Ивановны, как в свое.

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 2

 

 







Внимание! При копировании материалов
обязательна ссылка на сайт http://www.musictalent.ru/

© 2012 Музыкальный портал для композиторов и музыкантов, обрезка музыки онлайн